После бала

Мазурка. Зала губернского предводителя, свечи, оркестр, и Варенька — в белом платье с розовым поясом, в перчатках выше локтя, с пером в волосах. Иван Васильевич танцует с ней и не чувствует пола. Не чувствует тела. Только — её руку на своём плече и музыку, которая, кажется, будет длиться вечно. Потом её отец — полковник, высокий, статный, с ласковой улыбкой — выходит в круг и танцует с дочерью. Зал замирает. Он ведёт её бережно, старомодно, чуть неуклюже в новых сапогах, и это так красиво, что Иван Васильевич любит его тоже. Всех любит. Весь мир — тёплый, правильный, залитый светом. Четыре часа утра. Домой невозможно — слишком много счастья внутри, некуда деть. Он идёт пешком. Туман. Масленица кончается, снег мокрый, фонари гаснут. И вдруг — музыка. Другая. Не оркестр. Флейта и барабан — жёсткие, ритмичные, как механизм. Сквозь туман — строй солдат. Между ними ведут человека. Спина голая, мокрая, красная — уже не кожа, а мясо. Шпицрутены. Каждый солдат бьёт палкой, когда человек проходит мимо. Человек дёргается, хрипит, просит: «Братцы, помилосердствуйте». Братцы бьют. А рядом — полковник. Тот самый. В тех же сапогах, в которых танцевал мазурку три часа назад. Он идёт вдоль строя и следит, чтобы каждый удар был в полную силу. Один солдат бьёт слабо — полковник бросается к нему: «Я тебе помажу! Я тебе помажу!» И бьёт по лицу перчаткой. Той же рукой, которой вёл Вареньку. Иван Васильевич стоит. Полковник замечает его — и отворачивается. Не смущённо. Деловито. Как человек, которого застали за работой. Всё. Между балом и рассветом — два часа. Между мазуркой и шпицрутенами — одна улица. Между «я люблю весь мир» и «я не могу вдохнуть» — один человек в тех же сапогах. Иван Васильевич не женился на Вареньке. Не из-за неё. Не из-за отца. Из-за того, что каждый раз, когда он видел её лицо, слышал флейту и барабан. Не смог отделить одно от другого. Как не можешь отделить утренний свет от того, что увидел при этом свете, — когда вышел рано, до будильника, до кофе, и наткнулся на что-то, чего не должен был видеть. И теперь это навсегда — в том часе, в том повороте, в том тумане. Белая перчатка на мазурке. Та же перчатка — по лицу солдата. Одна рука. Одно утро.