Прыжок

Обезьяна крадёт шапку. Просто шапку — мятую, матросскую, ничего особенного. Срывает с головы мальчика и скачет по вантам, скалится, напяливает на себя. Палуба хохочет. Матросы, канаты, солнце, открытое море — и мальчишка стоит внизу, красный, с пустой головой, и смех бьёт его сильнее любой волны. Он лезет. Не за шапкой — за смехом. Чтобы прекратить. Чтобы перестали. Обезьяна — выше. Он — за ней. Обезьяна — на перекладину. Он — на перекладину. Обезьяна вешает шапку на конец мачты, на самый край, где рея кончается и начинается воздух. Мальчик ступает на рею. Внизу — палуба размером с ладонь. Вокруг — ничего. Ветер. Высота, от которой чернеет в глазах. Палуба перестаёт смеяться. Одновременно, как по щелчку. Кто-то ахает. Кто-то закрывает рот рукой. Мальчик стоит на перекладине, босые ноги на мокром дереве, и не может ни вперёд, ни назад. Шаг — и море. Шаг — и палуба. Разницы, в общем, никакой. Из каюты выходит отец. Ружьё в руках — он шёл стрелять чаек. Поднимает голову. Видит сына на мачте. Секунда. Одна. Ружьё — вверх. Голос — тот, которым не спорят: «Прыгай в воду! Прыгай, или застрелю!» Мальчик прыгает. Тело — вниз, как камень. Море раскрывается и захлопывается. Двадцать матросов бросаются за борт. Вытаскивают. Грудь не дышит. Потом — дышит. Отец уходит в каюту и запирает дверь. Чтобы никто не видел. Две страницы. Обезьяна, шапка, мачта, ружьё. И между «палуба смеётся» и «палуба молчит» — ровно тот момент, когда чужое мнение перестаёт быть шуткой и становится высотой, с которой не слезть. Знакомое ощущение: когда лезешь доказывать что-то людям, которым вообще всё равно, и вдруг обнаруживаешь себя на такой высоте, что вниз — только прыгать. Мокрый мальчик на палубе. Закрытая дверь каюты. Обезьяна жуёт шапку на мачте.