Севастопольские рассказы

Госпиталь. Сначала — запах. Не крови, нет. Крови ты ждёшь. А тут — гниль, хлорка, мокрая шинель, и под всем этим — сладковатое, от которого горло сжимается раньше, чем мозг поймёт. На столе лежит матрос. Хирург отнимает ногу. Матрос смотрит, как она падает в корыто, и говорит: «Ох, батюшки». Не кричит. Просто — «ох, батюшки». И это страшнее любого крика. Бастион четвёртый. Самая горячая точка обороны. Бомба падает каждые тридцать секунд — можно считать, как пульс. Офицер идёт по траншее, и вот что он делает: поправляет фуражку. Белые перчатки, расстёгнутая шинель, ленивая походка — всё напоказ. Не храбрость. Тщеславие. Он хочет, чтобы солдаты видели, что ему не страшно. Ему страшно. Колени дрожат. Но перчатки — белые. Фуражка — набекрень. Ядро ложится в трёх шагах. Он не пригибается. Потому что пригнуться — значит перестать быть тем, кем он себя назначил. А рядом — другой. Михайлов. Штабс-капитан. Ему не нужна слава, ему нужно пережить дежурство и вернуться на квартиру, где ждёт самовар и письмо от жены, которое он перечитал четырнадцать раз. Он идёт к бастиону и торгуется с собой: если бомба упадёт справа — обойдётся, если слева — тоже, а если прямо... Не додумывает. Считает шаги. Двести сорок до укрытия. Двести тридцать девять. Знакомый подсчёт — когда не можешь контролировать ничего и начинаешь контролировать числа. Шаги до метро. Минуты до конца смены. Секунды, пока загрузится страница с результатами. Декабрь — город ещё держится. Май — город всё ещё держится, но в траншеях уже перестали говорить «когда победим» и начали говорить «когда кончится». Август — перемирие на час, чтобы убрать трупы. Русские и французы выходят на нейтральную полосу, смотрят друг другу в лица, обмениваются табаком. Один мальчишка — безрукий — собирает голубые цветы между телами. Кладёт в кепи. Зачем? Просто — цветы. Никто здесь не произносит речей. Никто не объясняет, за что воюет. Солдат в траншее думает про капусту, которую жена солила в октябре, — дошла ли? Не прокисла? Это не мелочь. Это единственное, что ещё принадлежит ему целиком: мысль о бочке с капустой в погребе за тысячу вёрст. Последний кадр — Севастополь горит. Сапёры взрывают бастионы, чтобы не достались врагу. Солдат на пароме оборачивается, снимает фуражку. Город, который он защищал одиннадцать месяцев, — столб дыма и красное зарево. Он крестится. Паром отчаливает. Вода чёрная.