Моабитская тетрадь

Камера. Бетон. Свет — щель под дверью. Огрызок карандаша. Бумага размером с ладонь. На ней — не план побега, не завещание. Стихи. Человек знает, что его убьют, — и вместо крика пишет о соловье, о дочери, о весне, которую не увидит. Моабит — тюрьма в центре Берлина. Сюда свозили тех, кого уже приговорили. Муса попал сюда после подпольной работы в лагере — организовывал побеги, а его сдали. Теперь — допросы, ожидание, тишина между стенами. И строчки, которые он прятал в щелях, передавал сокамерникам, зашивал в одежду. Есть такое: лежишь ночью, не спишь, и мысль крутится — а что бы я сделал, если бы знал, что завтра конец? Большинство из нас честно не знает. Он — знал. И делал. Каждый день. Одна тетрадка — крошечная, с детскую книжку — прошла через руки бельгийского антифашиста, через послевоенный хаос, через советское консульство. Вторую вынес из тюрьмы сокамерник-турок. Обе добрались до Казани спустя годы после того, как автора обезглавили в Плётцензее. В этих строках нет позы. Нет пафоса. Есть человек, который разговаривает с дочкой, зная, что она не услышит. Который описывает волка в клетке — и не нужно объяснять, кто этот волк. Который в стихотворении «Палачу» говорит: убей, но песня — не твоя. Двадцать пять лет ему было, когда начал писать. Двадцать восемь — когда его не стало. Клочки бумаги пережили бомбёжки, пережили тюрьму, пережили всех, кто подписывал приговор. Лежат теперь под стеклом в музее. Карандашные буквы почти стёрлись. Голос — нет.