Обыкновенная история

Александр Адуев выходит из кареты с тетрадкой стихов, маменькиным вареньем и уверенностью, что мир ждёт именно его. Петербург не ждёт. Петербург вообще никого не ждёт. Дядя — Пётр Иваныч — разбирает племянника по винтикам. Стихи? В печку. Любовь до гроба? Дай ей три месяца. Призвание? Садись переписывать бумаги. Каждый разговор — как холодный душ, от которого хочется хлопнуть дверью. Александр хлопает. Возвращается. Снова хлопает. Есть сцена: он стоит с букетом жёлтых цветов у дома женщины, которая уже забыла его имя. Он ещё не знает. Цветы вянут в руке, а он репетирует монолог. Это так узнаваемо больно, что хочется отвернуться — как от чужого сторис, где человек ещё счастлив, а ты уже знаешь, чем кончилось. А потом — перемотка на несколько лет. Тот же Александр. Лысеет. Округлился. Говорит дядиными фразами. Женится выгодно. Стихи давно в печке. И вот он сидит в кресле, сытый, устроенный — и это страшнее любого финала, потому что он не проиграл. Он победил. Именно так, как здесь побеждают. А дядя — железный, непрошибаемый Пётр Иваныч — вдруг ломается. Тихо. Без сцен. Жена угасает, и вся его система, весь бетонный прагматизм трескается в одну ночь. Оказывается, броня была не бронёй, а просто привычкой не чувствовать. Два человека поменялись местами. Романтик стал машиной. Машина — стала человеком. Слишком поздно оба. Знакомая арифметика: каждый компромисс — минус полградуса. Незаметно. А потом просыпаешься в понедельник, открываешь ноутбук, и не можешь вспомнить, когда в последний раз делал что-то не потому что надо.