Обыкновенная история

Александр Адуев привозит в Петербург всё: связку писем от первой любви, тетрадь стихов, жёлтые цветы — засушенные, с запахом маминого сада. Дядя Пётр Иваныч берёт это в руки, как берут мокрую тряпку. Выбрасывает. Не со зла — с арифметикой. Вот сцена. Племянник читает свои стихи вслух. Голос дрожит, глаза горят. Дядя слушает, потом спрашивает: а жалованье какое? И эта пауза между последней строчкой стихотворения и вопросом про жалованье — в ней умещается всё. Александр влюбляется — пылко, с письмами на четырёх страницах, с прогулками под дождём. Наденька слушает, потом слушает другого. Он влюбляется снова — в Юлию, в Лизу — каждый раз как в первый, каждый раз с тем же финалом. Петербург не жесток, нет. Он просто не замечает. Дядя повторяет: дело, дело, дело. Карьера. Связи. Расчёт. Александр ненавидит дядю. Потом терпит. Потом — и вот это страшнее всего — начинает понимать. Тот момент, когда открываешь свои старые сторис, пятилетней давности — горящие глаза, громкие обещания, цитаты из кого-то великого. И не узнаёшь. Не потому что вырос. А потому что сдался так тихо, что сам не заметил. Финал. Александр возвращается. Лысеющий, полный, с выгодной невестой и карьерным планом. Говорит дядиными фразами. Ходит дядиной походкой. А дядя — вот поворот — сидит больной, уставший, и жена его, тихая Лизавета Александровна, которую он двадцать лет учил не чувствовать, смотрит в окно так, будто за ним ничего нет. Жёлтые цветы давно на помойке. Стихи — в печке. Племянник стал дядей. Дядя стал тенью. Круг.