Конармия

Человек в очках садится на коня. Вокруг — Будённый, сабли, сифилис, иконы, горящие местечки. Он хочет быть своим. Для этого нужно убить. Или хотя бы не отвернуться. Вот ксёндз, у которого забрали всё, кроме канарейки. Вот казак Прищепа, который вернулся в родную хату и обнаружил, что соседи растащили вещи мёртвой матери — и пошёл по дворам. Вот Гедали, старьёвщик из Житомира, который хочет «Интернационал добрых людей» и не понимает, почему революция стреляет. Никто не понимает. Все стреляют. Каждый эпизод — две-три страницы. Каждый бьёт как осколок: коротко, рвано, навсегда. Закат над Волынью описан так, будто небо истекает кровью, и непонятно — это метафора или репортаж. Лирика въехала в бойню верхом и не слезла. Знакомое чувство: сидишь в ленте, листаешь чужие войны в реальном времени — Ливан, Судан, лента на завтрак, — и через минуту заказываешь кофе. Вот этот зазор между ужасом и нормой, между «я вижу» и «я живу дальше» — он здесь препарирован с хирургической точностью. Только вместо экрана — седло. Интеллигент среди тех, кто не читает. Еврей среди тех, кто громит евреев. Поэт среди тех, кто не различает красоту и кровь — потому что на фронте это одно и то же. Последний образ, который останется: мёртвые пчёлы, сочащийся мёд, и чей-то палец, который этот мёд пробует.